Дядя Вася

Для прочтения моего произведения в электронной книге вы можете воспользоваться ссылками для скачивания: docx и fb2.

Полный текст произведения для прочтения на сайте представлен ниже. Буду благодарен за ваши отзывы.

Павел Кренев

ДЯДЯ ВАСЯ

 

Палатки мы с собой не взяли, и если бы не предусмотрительность Виктора, захватившего в последний момент легкий брезентовый тент, мокнуть бы ноченьку напролет под небесной водичкой. Так всегда, бывает: неделю на небе, кроме солнышка, ни одного пят­на, а как на охоту — то дождь, то снег, то ветрище. А ты одет как на пляже. Я едва успел разжечь костер, а Виктор уже охапку дров несет. И сухие,  аж звенят. Где он их достал?

Честно говоря, завидую я своему другу. Ладный он какой-то и спокойный, если что сделает, можно не про­верять: надежно. Вот как сейчас дрова на ночь загото­вил — быстро, много и как порох. А стреляет как! Се­годня  так красиво четырех вальдшнепов срезал, что двое молодых охотников с «пятизарядками», которые стояли на другом конце поляны, аж палить своими очередями перестали. Все бегали к Виктору и клянчили:

— Слушай, шеф, добудь парочку! А то друзья за-, смеют, а жены на охоту больше не пустят.

Виктор не жадный, я знаю, но терпеть не может пя- тизарядок: говорит, неспортивно. Поэтому, чтобы отста­ли от него

2

 

начинающие, картинно снимает с огромной высоты очередного вальдшнепа и, пока тот падает, вор­чит им:

— Хватайте и дуйте на свой угол. Хватит женам и одного.

Старенькая «вертикалка» — «тозовка» Виктора висит теперь на суку рядом с моей. видавшей виды «тулкой», и дым костра сушит капельки дождя, падающие на их стволы. Так висят наши ружья на охотах вот уже восемь лет, с тех пор как мы встретились с Виктором на работе и подружились. Нам нравится быть вдвоем, понимать друг друга с полуслова, нравится сидеть и сквозь треск пылающих дров слушать, как стучит дождь по веткам полуголых еще весенних деревьев.

Мы сидим у огня, разогреваем консервы, пьем чай.

Потом я прислоняюсь к стволу ели, под которой мы си­дим, и блаженствую. Виктор ворошит головни, печет картошку в золе, и я опять замечаю большой рваный шрам на тыльной стороне его ладони.

— Витя,—спрашиваю я его,— с каких пор у тебя эта болячка?

— С давних,— отвечает он мрачно, бросает мне кар­тошку и… молчит.

— Интригуешь, дружище,— подначиваю я.— Давно уже .интересуюсь про себя: откуда да откуда, а ты ини­циативы не проявляешь.

Виктор как-то ежится, куксит широченные свои пле­чи, вперив

3

 

взгляд в черный, обожженный клубень, старательно его чистит и опять молчит. Я вижу, что неволь­но затронул что-то больное, мне неловко, и я уже хочу что-нибудь сказать, чтобы смягчить свою настырность, но Виктор вдруг начинает рассказывать…

Потом, когда мы устраиваемся под елью на рюкзаках и прижимаемся для тепла друг к другу, я не могу ус­нуть, все ворочаюсь и кряхчу. У меня стоит перед глазами рассказанное Виктором.

 

* * *

…Та голодная, безотцовская послевоенная пора была форменным раздольем для деревенских мальчишек. Ле­том матери с утра до ночи маялись в поле, и они, родив­шиеся в предгрозовую пору, босоногие, в рваных запы­ленных рубахах, жили своей галдящей вольницей, предо­ставленные самим себе.

Псковская деревня, где родился Витька Большаков, стояла на перепутье военных дорог, и поэтому в сорок первом и в сорок четвертом в округе гремели бои, леса и поля были изрезаны траншеями, воронками и окопами. А еще окрестная земля была крайне замусорена колю­чей проволокой, неразорвавшимися гранатами, минами, брошенными винтовками — неизбежными отходами про­шедших здесь сражений. После боев проходили здесь са­перы — усталые санитары ратных полей. Да разве весь тот мусор

4

 

собрать им было! Мальчишки — вот кто лучше всего справлялся с этой задачей. Сколько их изранено было и покалечено в то проклятое время, сколько погиб­ло. Матери пробовали запирать сыновей дома, брали, с собой на работу. Да разве удержишь! А потом опять где-нибудь за речкой раздавался взрыв гранаты, разор­вавшейся в чьих-то детских руках, и ребятишки кто                                        бегом, кто ползком, оставляя красные капли на траве, сы­пали в разные стороны… А потом опять, как в войну после похоронки, воют по деревне бабы, и не было, каза­лось, конца тому плачу.

Витьке и его брату долго все сходило, хотя уже не один осколок просвистел мимо их растопыренных ушей. Мать после работы кричала: «Поранитесь, паразиты, убью! Намучилась я с вами!» Долго сходили им с рук ковырянья в старых траншеях, да однажды кончилось это плохо.

Соседский парнишка рассказал по страшному секре- ту, что видел прошлой осенью на Красном болоте упав­ший самолет. Клюкву они там искали с матерью. Хотел один сходить и обшарить, да боится — вдруг там немец сидит. Пошли, говорит, посмотрим. Выбрали момент, по­шли. Санька, младший Витин брат, увязался за ними. Его гнать, а он ультиматум: тады мамке расскажу! При­шлось взять.

Самолет они действительно нашли. На краю болота, задрав хвост, торчал вполне уцелевший остов нашего И-16. Позади стояла сосна со сломанной верхушкой. Лет­чика не было. Наверное, с

5

 

парашютом прыгнул, решили мальчишки. Они облазили весь самолет, сунули нос во все дыры и щели, но ничего интересного, кроме мно­жества крупнокалиберных патронов, не нашли. Сам пу­лемет никак было не вытянуть. Он вместе с двигателем, прочно осел в болото. Тут же в лесочке разожгли ко­стер, высыпали в него кучу патронов, легли за деревья и стали ждать. Больше всего их интересовало, есть ли среди патронов «трассеры» — с трассирующими пулями. Ох и салют получился. Бах! Трах! Скачут головешки, летят искры, а «трассеров» множество. С визгом выска­кивают и кружатся в воздухе с огненными хвостиками. Потом стихло. Лежали, лежали. «Конец’ фильма»,— ска­зал Витька и первый встал, робко вышел из-за дерева. Не стреляет. Тогда он подошел к костру и стал ковы­рять в нем палкой: действительно ли все патроны уже пульнули? Сосед и Санька тоже осмелели, подкрались (сосед спрятался за Виктора) и смотрели на огонь ши­роко раскрытыми от страха и восхищения глазами.

И тут выстрелило! И еще раз, и еще! Санька заорал и схватился за лицо руками. Витька тоже прикрыл гла­за, и его ударило в руку. Он столкнул Саньку и упал на него. Давно уже все стихло, а брат все кричал и кричал, и из-под пальцев у него текла кровь. У Саньки вы­било правый глаз. Свою рану Витька обмотал только до­ма, когда принес туда братишку.

Страшно сказать, но и после этого Витька, да и Сань­ка тоже, не бросили этого опасного и любимого занятия. Едва затянулись их

6

 

 

раны, как они вновь начали шастать по старым окопам и блиндажам. Опять они взрывали, стреляли, снова летели вокруг осколки.                —

Раздолье ребятишек продолжалось, пока в деревне не появился дядя Вася, Василий Кошелев — один из со­всем немногих мужиков, вернувшихся с войны…

Дядя Вася открыл настоящую охоту за любителями трофеев. Если кого-то ловил на месте преступления, бил смертным боем, при этом назидал:

— А-а-а, кричишь, змей! А башку бы оторвало? Не так бы закричал! А-а-а! Мало тебе батьки убитого! Н-на — те еще по жопени, н-на! Увижу снова, сам башку отор­ву. Н-на!

И как он все вызнавал, непонятно. Налетит как кор­шун вечером к кому-нибудь, мальчишку за шиворот сгре­бет:

-Вымай мины, змей!

А тому деваться некуда: все равно дядя Вася дозна­ется. Да мать еще за ухват:

-Домишко, ирод, взорвать хочешь!

И вынимает парнишка сокровенный склад свой от­куда-нибудь из-под печки. А там мины, лимонки, иногда и винтовка.

Крепко стала бояться дядю Васю деревенская шан­трапа, больше нечаянных взрывов в руках. Казалось, он караулит

7

 

 

мальчишек повсюду. Кончилась их отчаянная вольница. Деревенские бабы очень зауважали дядю Ва­сю, хотя иногда и ругались с ним, что мальчишек больно лупит.   —

— Жалейте, дуры, жалейте, потом сами же меня добрым словом помянете! — кричал в ответ дядя Вася.                                                              Витька всегда с опаской встречался е Василием Ко-, шелевым, но в общем относился к нему хорошо. Главным образом из-за того, что дядя Вася почему-то очень уж вежливо обращался с его матерью. Однажды вечером, когда они с Санькой лежали па печке и Санька вовсю уже сопел и всхрапывал, пришел дядя Вася и сел с ма­терью за стол. Витьке очень хотелось услышать, о чем они судачить будут, но у них пошли разговоры про «нонешний захудалый урожай» да про то, как зиму про­тянуть, а после сегодняшней косьбы ныла спина и руки и голова как-то отяжелела, отяжелела…

В другой уже вечер, когда произошло то событие, он проснулся от громкого разговора. В избе пахло махороч­ным дымом и самогонкой, и на печке, под потолком, бы­ло жарко и душно. Мать сидела в торце стола, там, где всегда теперь сидит Витька (отцовское место), голова ее была опущена, руки вниз ладонями устало лежали на столе.

-Всю-то душу ты мне измотала, Нина, всю,— гово­рил дядя

8

 

Вася. Голос его вздрагивал, слова вылетали как всхлипывания, как причитания.— Всего-то ты меня наизнанку вывернула. Всего! — При этом дядя Вася кри­во, морщинисто сжимал щетинистое лицо и горько мотал головой.

-Ну уж и всего,— вяло отозвалась мать.

-Д-а-а, всего-о-о! — пьяно загундосил дядя Вася и забодал воздух, как будто хотел брыкнуть какую-то по­меху.— Ты что думаешь, я не помню, как мы с тобой гуляли, как цветы вместе нюхали? Все как у людей, все на мази уже было. А ты-то с Колькой спелась.— Дядя Вася скрипнул зубами, замолчал и хмуро добавил:

— И чево ты в нем нашла, Нина, чево? Кожа да кости, шкет, а не мужик. По сравнению со мной-то, а, Нина?

-Ты, Вася, не ходил бы к нам больше. А то люди чего-нибудь подумают, да и перед ребятами стыдно уж.

-Стыдно! — Дядя Вася пристукнул кулаком по сто­лу, от чего звякнули миски.— А мне не стыдно за тобой с сосунков бегать! Нюрку свою ненавижу. К тебе ехал с войны, к тебе, а не к ней! Понимаешь? У меня с ей, заразой, детей даже нету. Ненавижу-у-у!

-Ну а что я поделаю? — как-то опустошенно, уста­ло сказала мать.— Не люблю я тебя, Василий. А его люблю, хоть и покойник он теперь, наверно. Люб он мне, всю жизнь люб. Вот и все тут.

Дядя Вася вымученно и брезгливо поглядел на недо­питую бутылку с самогонкой, обхватил ее огромной во­лосатой пятерней. Потом медленными бульками напол­нил граненый стакан, вылил

9

 

одним махом в рот, судо­рожно и брезгливо глотнул.

-Не любишь, значит.— Кошелев ссутулился, съе­жился, сунул меж коленей свои ладони.— Знаю, что не любишь. Всю жизнь знаю.— Помолчал и, набрав в грудь воздуха, как перед нырком, жестко добавил:

—  Вот за это я и рассчитался с твоим Колькой.

-Ты чего это, Вася, говоришь такое, где ты это с ним рассчитался?

-Свела судьба. Вместе воевали в одной части, вместе и в плен попали.

-А чего же ты раньше-то молчал? — губы у мате­ри затряслись.— Ну и что же дальше-то?

Дядя Вася склонил голову набок, как-то выпрямился, подбоченился даже, зло схватил опять бутылку и прямо из горлышка плеснул в себя остатки.

—  А то и было дальше, что хорохорился он там много. Все сидят и не рыпаются. Я, Васька Кошелев,— дядя Вася стукнул кулаком по груди и отбросил руку на­зад,— сижу как клоп в щели. Головы не поднять, рас­стрелы сплошные да крематории, с голодухи дохнем. А он самый хитрый кабудто: бежать надо, бежать! Куда бежать, когда — Фран­ция? А он по ночам мне талдычит: «Сопротивление, мол, партизанить будем!» Вот, думаю, шкет, петушится. И тут первым быть хочет! Потом, гляжу, сбил он с пан­талыку еще двоих — чеха и болгара. Братья-славяне, мать их в коромысло. — Щетина на щеке

10

 

Кошелева опять сморщилась, он хмык­нул: — Поотговаривал я их сначала, а потом думаю: нет, славяне, ни вам не бывать, ни мне. Ну и шепнул одно­му человечку. Тот уж сообразил что к чему. Тепленьки­ми их и взяли, пикнуть не успели.

Мать уронила голову на руки и начала тихо плакать.

-A-а как ты думала! — Дядя Вася раскурил новую цигарку.— Там, брат, или тебя, или ты. Волчий закон!

Мать подняла от стола красные, вытаращенные, ни­чего не видящие глаза и чего-то, наверное, хотела спро­сить, но только шевелила губами,

-Поинтересоваться, наверно, хошь, чего дальше бы­ло? А что, как обычно: поставили всех троих перед стро­ем и в назиданье всем, как говорится… А после известно куда, в печку.— Дядя Вася после глубокой затяжки по­перхнулся, протяжно и сипло закашлялся:

— Выходит, что не на чего тебе надеяться, Нина. И пепла не осталось… А я, как видишь, сижу перед тобой… Живой…

Он поднял голову и уставился в глаза Витькиной матери:

— Подумай, Нина, не поздно пока ничего, ребят твоих я приму…

Витька воспринимал происходящее как кошмарный, нелепый сон. Вот как погиб батя… Перед ним сидел его убийца… Дядя Вася еще что-то назидательно толковал плачущей матери, крутил цигаркой. Витька, как в мучи­тельном, тяжелом сне, с болью в голове и во всем теле, слез с печки, с трудом нашел ногой

11

 

привычный ранее приступок. Дядя Вася смотрел на него молча. Витька, не глядя, нашарил у плиты полено, гортанно взвыл и побе­жал. Удар пришелся по табуретке, которую дядя Вася выставил перед собой. В следующее мгновение Витька, получив удар в поддых, лежал на полу.

— Не тронь парня, ирод! — вскочила мать.

-Да не трону я, не трону! — Нижняя челюсть дяди Васи тряслась, как в лихорадке.—Ишь набросился, зме­еныш! Весь в Кольку, сучий потрох! — И, не оглядыва­ясь, качающейся, но уверенной походкой, пошел к две­ри. Уже открыв ее, оглянулся: — Вот что, семейство, я того человечка сам убрал перед приходом американцев. Так что свидетелей нету. Не доказать вам. А ежели что, силенок у меня на вас хватит.— И, взглянув на мать, пьяно скривился: —• «Не люблю-ю-у!» Ах ты… и хлоп­нул дверью.

Мать упала на пол и затряслась в рыданиях. С пе­чи таращил свой глаз Санька и выл что было мочи.

Для Витьки не было вопроса — что теперь делать. Он сразу все решил бесповоротно. В Ольгиной роще у него был припрятан пулемет, настоящий, ручной, ««дегтярев­ский», с набитым до отказа диском. Он лежал там в на­дежном месте, завернутый в промасленную тряпку, еще с прошлой осени. Пулемет работал что надо. Витька про­верял его на лягушках в болоте. После очереди из воды полетели фонтаны брызг, лягушки с полчаса больше не

12

 

высовывались, а в ушах целый день стоял потом звон.

Однако сходить в Ольгину рощу прямо с утра не до­велось. Спозаранок только вышел за калитку, а навстречу  дядя Вася. Как что почувствовал. Стоит Витька пе­ред ним, кулаки сжал, бледный весь, на лице ненависть смертельная.

-Ты, Витька, это… Я тут наговорил, вчера…

А Витька уже шарит глазами и руками по траве, ищет булыжник. Нашел, выцарапал из земли ногтями, но удар сапога снова опрокинул его на землю. Витька корчится и кричит:

-Все равно прибью гада!

Дядя Вася уходит. Идет опять медленно, уверенно, не оглядываясь. Знает свою силу.           ,

Витька весь день промаялся дома. Боялся выходить, знал, что Кошелев следит за ним, потому что тоже  бо­ится. И он решил — вечером еще лучше, страшнее будет тому помирать. Сидеть  в избе было тяжело. Мать не пошла  на работу и весь день проплакала. Санька тоже выл, но больше с перепугу, он толком ничего не понял.

Место, где зарыт пулемет, Витька нашел сразу, хотя стояли сумерки, и в лесу плавала темень. Вынул из-под куста припрятанную саперную лопатку и откопал. А ког­да развернул из тряпки и погладил вороненый ствол, все страхи окончательно покинули его, вернулись спокой­ствие и уверенность.

Напротив дома Кошелева лег в траву, чтобы успоко­иться после бега и убедиться, что хозяин в избе. Точно, дома! Вон тень его

13

 

носатая на занавеске. Сидит, чаев­ничает…

Витька не стал красться к избе. Уверенно, как долго­жданный гость, поднялся на крыльцо, повернул заложку, вошел в сени, сразу нащупал ручку и распахнул дверь…

Дядя Вася сидел с поднятой чашкой, Нюрка — напротив. Как увидели Витьку в дверях, Нюрка в визг, а у хозяина глаза полезли на лоб.

-Ты чего это? Чего это?

-Прощайся с жизнью, гад!

Витька передернул затвор. Дядя Вася вдруг швырнул свою чашку в Витьку и бросился на него. Но Витька дал очередь…

Кошелев хрястко стукнулся локтями о пол и замер. Нюрка, сидя, вжалась в стенку, бледная как полотно.

 

 

Все.

Пулемет Витька спрятал под хлев и устало вошел в избу. Мать лежала на кровати в углу и тихо всхлипыва­ла. Санька сопел на печке. Витька сел на лавку и уснул сидя… Утром к ним приехал милиционер и велел отдать пулемет. Витька не сопротивлялся, был тих и послушен. Мать, видя, что сын опять что-то натворил, дала на вся­кий случай пару затрещин и устало проговорила:

-Ну сил нету тебя лупить, ну нету больше сил!

Витьку повезли в район, но он был к этому готов. Од­нако, когда

14

телега проезжала мимо дома Кошелева, ему стало страшно и обидно: дядя Вася стоял у калитки и курил цигарку, молча глядя на телегу. На голове у него была кепка, из-под кепки белел бинт.

В районном отделении его продержали трое суток. После первого дня тамошних мыканий Витька ворочался на замусоленном топчане и полночи проревел. Где спра­ведливость? Предатель ходит на свободе и злорадствует сейчас, конечно, над ним, а Витьку допрашивает хму­рый, недоверчивый лейтенант. Все интересуется: какое еще оружие прячешь? Что видел у других? И на каж­дый ответ: «Врешь! Врешь ведь!» В конце концов Витька разревелся, озлобился и замкнулся: ничего не знаю. А лейтенант грозил колонией, говорил, что школы Вить­ке больше не видать. Вот это Витька выносил с трудом. В школу ему очень хотелось. Когда лейтенант отвел его на топчан, Витька все же огрызнулся: «Все равно пришью гада!». Лейтенант мрачно пообещал: «Поговорим еще». Где справедливость?

На другой день его отвели в кабинет, на котором было написано: «Начальник отделения». Витька совсем струхнул. За столом сидел пожилой капитан, седой, с усталыми глазами. На кителе пестрели орденские планки.

Когда они остались вдвоем, капитан хмуро посмотрел на Витьку и сказал:

-Чаю хочешь?

15

 

 

Витька шмыгнул распухшим за ночь носом и отрица­тельно тряхнул головой.

-Ладно, знаю я твои харчи. Ишь, обиделся. Молчит, как партизан в гестапо на допросе. — Капитан вдруг улыбнулся. — Тоже мне, народный мститель выискался! — И стал разливать кипя­ток в две железные кружки.

 

 

Потом они пили ядреный красный напиток, которого Витьке не доводилось пробовать сроду. Пошли какие-то разговоры о том о сем, о сенокосе, о рыбалке. Как-то само по себе вышло, что рассказал Витька капитану и о своем пуле­мете, и о дяде Васе, и об отце. Капитал внимательно все слушал, ходил по кабинету. Потом подошел к Витьке и пригладил его вихры.

— Понимаешь, парень, если все так, как твой дядя Вася подает, тут и впрямь ничего не докажешь. Хотя мы проверим, конечно, — сказал это капитан не очень уверенно и убедительно, и Витька как отрезал:

— Тогда я его все равно пришью. Сам за батьку отомщу, если вы не можете.         .

И даже кружку от себя отодвинул демонстративно.         — Да, парень, задал ты нам задачу.— проговорил капитан задумчиво  и как-то изви­нительно  добавил:

16

 

— Ну ты, Витя, побудь у нас еще немного. Мы тут решим.

И Витька пошел на свой топчан. А на другой день та же телега повезла его в деревню. Капитан  сам усадил его, опять пригладил волосы и почему-то сказал:

— Хороший ты парень, надежный.— Помолчал по­том добавил. А с Василием Кошелевым мы разбе­рёмся.

В деревне он увидел дом Кошелева с заколоченными окнами. Ему сказали, что дядя Вася и Нюрка срочно со­брались и уехали неизвестно куда.

* * *

Вот такой увидел я историю, рассказанную моим дру­гом. Думал, лежа на земле, что не усну, и надеялся под­нять Виктора, как только забрезжит первый свет. Полу­чилось наоборот, он меня растолкал, обозвал засоней. Как всегда. Он признанный лидер нашего дуэта. Я это и не оспариваю. Я им горжусь.

Утренней тяги не получилось. Прохоркало только два. Одного Виктор снял. Кто их поймет, этих вальдшнепов? Птица — она же не человек, она же не расскажет.

Но мы не в накладе и не в обиде. Мы побыли опять на охоте, вдохнули запахи весенней прели, услышали, как просыпается природа, посидели ночь у костра. Мы отдохнули..

На обратном пути Виктор, сидя за рулем, все вспоминал свою дочурку, крохотную совсем и смешную. Я его слушал, улыбался

17

 

 

вместе с ним, но не мог не думать о вчерашнем его рассказе, сидевшем во мне острой занозой. Наконец я не выдержал и, круто бросив разговор в сторону, так и сказал, что это несправедливо: неужели дядя Вася остался в жизни  без наказания? Без суда Божьего или человеческого?

Виктор сразу помрачнел, умолк, но все же рассказал мне, как долго искал он следы Василия Кошелева и как совсем недавно узнал, что судьба обошлась с ним закономерно беспощадно: Кошелев окончательно спился, да он и раньше временами впадал в дикий, необузданный запой, Нюрка его бросила. Сам он поначалу шабашничал по деревням, пока совсем не опустился: стал бродягой, последним побирушкой и однажды сунул голову в петлю на чердаке у какой-то горькой вдовушки.

Неохотно и трудно закончив свой рассказ, Виктор прибавил газу, и наша машина полетела в город по бе­тонке посреди безбрежного березняка. Мелькали по сто­ронам и убегали назад белые в зеленом весеннем пуху деревья. К ветровому стеклу приклеивалась роса и расте­калась к краям прозрачными струйками. На горизонте становилось светлее.


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *