Мишка

Для прочтения моего произведения в электронной книге вы можете воспользоваться ссылками для скачивания: docx и fb2.

Полный текст произведения для прочтения на сайте представлен ниже. Буду благодарен за ваши отзывы.

Павел Кренев

МИШКА

Илья Лукич морщит загоревшее, обветренное лицо и, скобля ногтем воблину, доволь­но покрякивает, ерзает по табуретке. Всем своим видом выказывает радость оттого, что опять приехал «сусед», как именуюсь у него я, что можно будет снова по вече­рам покалякать, перекинуться в «дурачка», в котором Илья Лукич мастер непревзойденный. Мы сидим в моем не протопленном еще доме, попиваем привезен­ное мною жигулевское и уже калякаем о том да о сем. Неторопливо судачим и о предстоящем небывалом сено­косе, потому что травы в этом году самолучшие, и о се­ледке, которая «куда-то деется», и нынче рыбакам труд­но по ней брать план, и о сыне Ильи Лукича Саньке, который удумал жениться до армии, а теперь вот взяли, и жена его Галинка, должно быть, загуляет.

— Как думаешь, Василий, загулят али нет? — спрашивает меня сосед явно с надеждой, что я утолю его

сомнения. Я бы и рад, да не могу поручиться за Галинку, потому что ни разу в жизни не видел ее.

— Загуля-я-т! — И Илья Лукич с обреченным видом пригубляет стакан.

Чтобы перевести разговор в русло, более приятное для нас обоих, я интересуюсь:

— А как Мишка, поживает, дядя Илья?

Но это тоже не вызывает у Ильи Лукича обычного возбуждения, хотя речь и идет о его собаке. Видно, что тема досадная. Он лишь вяло машет рукой:

— Аа-а, никак уж. Решил я его.

Я таращу глаза:

— Как это?

— Как собак решают. Кокнул, да и всё.

Тут я начинаю всерьез волноваться.

— Да ведь он красавец у тебя был, умница! За что ты его?

— Кобель он был, кобель.

— Ну кто же за это?..

Илья Лукич нервничает, видно, что ему не­охота о Мишке. Но я, наверно, в таком замешательстве от услышанного, что он рассказывает:

— Сам знаешь, какой он был. Ни одной проходу не

давал, как время у той подходило. А тут весной при­стал к Зосимкиной Стрелке. Ну а та чистопородная, ты ж знаешь. Как ее, это, сибирская западная.— Сосед почмокал губами, помолчал.-— Зосимка ее на повети закрыл. «Не допушшу, говорит, породу пор­тить». Дак Мишка, дьявол, подкоп под поветью сделал, а до суки добрался…

.

…Наши с ним отношения развивались далеко не глад­ко. Когда я после долгой отлучки приехал той осенью в деревню и увидал у соседа этого необычного для здеш­них мест пса, целый день ходил вокруг него и востор­гался. Все-то было у него, что называется, не как у людей:       голова лобастая, короткоухая— волчья, окрас — совершенно белый, а размеры просто поража­ли раза в полтора крупнее любого здешнего кобеля. Белый волк да и только! Только хвост, настоящий «калач» лайки, свидетельство­вал о том, что хозяина его не надо путать с каким-ни­будь там неведомым доселе лесным хищником.

Мишка  до­вольно равнодушно, если не сказать наплевательски, от­несся к моим восторгам, потом, выказывая крайнюю сни­сходительность, пришел ко мне в гости и с независимым нахальным видом сожрал  кулек пряников, которые я высыпал перед его симпатичной волчьей мордой.

Дни в отпуске летят как прекрасные мгновения; Что­бы не терять времени попусту, я решил на следующее же утро пройтись по Старым Логам за рябчиками. Встал на зорьке, быстро собрался и вышел за деревню. Уже во­шел в лес, когда услышал за собой топот о промерзшую за ночь землю: меня догонял Мишка. Хотя и надо было теперь менять дневные планы (какие уж тут рябчики, когда с тобой собака? Встретишь выводок — перегоняет всех сразу), однако я обрадовался. Ведь Мишка сам вы­звался идти со мной, совсем не знакомым для него чело­веком, и тем выказал мне доверие, а может, и уважение. Я должен был это оценить. Решил идти за Бекетов Мох на Брусничные Угоры. Там всегда жили глухари.

Мы шли с Мишкой без дороги через косогорье, по­росшее можжевельником и высоким осинником. Я вды­хал прохладный воздух осеннего леса, напоенного кру­тыми, настоянными запахами, и на сердце лежала ра­дость новой встречи с родными местами. Мишка востор­гался не меньше меня и носился по лесу неустанно. Исто­сковался по охоте, — понимал я собаку, — хозяин-то  ружья в руках давно уж не держал. Пес пустился тем временем в заяд­лый поиск: натыкался на наброды и ходил кругами мяг­кой размашистой рысью, пригнув к земле огромную свою голову и насторожив уши. Иногда с его стороны слыша­лись хлопки взлетающих, крыльев и даже одиночные басовитые Мишкины взлаивания. Сердце мое в такие мгно­вения отбивало в груди ликующую барабанную дробь. Но Мишка смолкал; видно, поднимал с земли тетеревов и рябчиков, а те редко сидят, «под собакой». Лишь пе­ред мхом, когда пошел негустой сосняк, он залаял впе­реди вязко и задиристо.            .

Хоть руки и дрожали от напряжения и нетерпения, я сделал подход по всем правилам: тщательно подкрался, высмотрел низом, куда лает Мишка, и, осторожно вы­глянув из-за дерева, долго шарил глазами по высоченной елке. Глухаря на ней не было: обычно его огромное чер­ное туловище хорошо выделяется на фоне хвои. Но Мишка лаял с остервенением, морда его была устремлена в одну точку. В конце концов я вышел из-за укрытия и, уже обходя осторожно ель, разглядел беличий хвост, сви­сающий с лапины на самой макушке. Стрелять белку не хотелось: едва ли «дошел» еще мех, но Мишкины уси­лия надо было как-нибудь вознаградить, и я, отойдя по­дальше от дерева, чтобы не портить сильно шкурку, поднял ружье…

Все происшедшее потом запечатлелось в памяти кад­рами комедийного фильма с драматическим финалом. Сначала я увидел, что белка надает. Следующий кадр: она почему-то в пасти у Мишки и тот смотрит на меня, весело скаля зубы. Потом я не терпящим возражений тоном кричу ему: «Фу, фу!», но Мишкина пасть делает глотательное движение, и хвост белки исчезает за двумя рядами великолепных, оскаленных в смехе собачьих зу­бов. Затем я страшно злюсь на Мишку и бегаю за ним с хворостиной…

В ту осень я больше не брал его на охоту. Да он и сам не стремился. И когда я с ружьем на плече споза­ранок проходил мимо взвоза, под которым он  обычно спал, Мишка чуть приподнимал голову, сонно открывал глаза и начинал сладко потягиваться, выказывая полное равнодушие. А однажды дал выволочку какой-то деревен­ской собачонке, которая за мной увязалась. Это меня и возмутило и развеселило: «Надо же, ни себе ни дру­гим!..»

 

— Зосимка подкараулил, да и треснул Мишку сле­гой по загривку.— Дядя Илья скрипит чешуей, запивает жигулевским. Остренький кадык его при этом бойко бе­гает по длинной, давно уже не бритой шее, словно пор­шень заборного насоса.— Заболел псина. Лежит на по­вети да стонет, лежит да стонет. Из уха у ево потекло, провонял совсем. Ну, я думаю, куды дальше? Да и Анисья, женка моя, востребовала: «Изведи, и все!» Ну ку­ды дальше? Дальше некуды.

Соседу в тягость разговор о Мишке и, со смаком хлоп­нув о стол очередной пустой бутылкой, он решительно встряхивает плечами.

— Ну чего все об ем да об ем. Чего было… Давай, сусед, обо што другое покалякаем.

Ни о чем другом мне с дядей Ильей говорить сейчас не хочется, и я будто не замечаю его решимости.

— А лечить, выхаживать как-нибудь ты его не про­бовал?

Дядя Илья кипятится, похоже, всерьез.

— Ну, Василий, ну как ты не понимаешь! Он же провонял весь, а Анисья, мать ее, пристала как банный лист: «Изведи да изведи!»

Я понимаю, что мои вопросы о Мишке сейчас некста­ти, что нельзя так с соседом, что можно обо всем узнать и потом, постепенно, когда обживусь, но нервничание Ильи Лукича мне доставляет в эти минуты непо­нятное удовлетворение.

— А чем кончилось-то, дядя Илья?

Вот заталдычил — как да чем,— машет устало ру­кой сосед.— Тем и кончилось, что смастрячил я   капронову петельку, да и пошел за ним…

 

 

 

…В следующий раз, после той осени, когда у нас с Мишкой так и не сложились отношения, я приехал в деревню не один, а со старым приятелем, тоже заядлым охотником. Стояла та нежная ароматная пора входившей в силу осенней поры, когда ушедшее бабье лето почти растрясло уже золото с еще недавно богатых берез, и только на нагретых за лето солнечных склонах угоров догорали последние пожары обожженных морозами ря­бин и осин.

Мишка словно забыл о прошлогоднем разладе, и мы, выйдя на следующее утро из дома, увидели его у крыль­ца. Морда у Мишки выражала самое искреннее к нам расположение и радушие, хвост приветливо летал из сто­роны в сторону. Он, улыбаясь, поднялся с земли, отрях­нулся и нетерпеливо запританцовывал, будто высказывал всем видом: ну и спать же вы, ребята, заждался я…

— Не-е-е! — сразу заволновался мой напарник, еще

в городе наслышавшийся от меня о Мишкиной бесцере­монности.

Я его поддержал, хотя и был почему-то обрадован перспективой восстановления отношений с этой все рав­но уважаемой мною собакой, но встал вопрос уязвлен­ной в прошлый раз чести. Надо же выдержать характер, нельзя же так — сразу в объятия.

— Нет уж, Миня, повремени, не выдержал ты испытания, -— сказал я Мишке и в знак неколебимости своего решения подтолкнул его в соседскую, домашнюю для него сторону.

Гордость знающего себе цену кобеля не позволила Мишке сразу же побежать нам вслед, и мы оставили его у крыльца, хмурого, опешившего от неласковой встречи. На выходе из деревни приятель мой не удержался, по­жалел:

— Это мы зря, наверное. Кобель-то вроде справный.

Я промолчал, потому что думал так же, и с надеж­дой оглянулся.

Мишка, поняв, что я его увидел, сразу активно за­махал хвостом и опустил голову. Он, видимо, унял свою гордость и теперь бежал следом, надеясь на нашу отход­чивость. Мы для порядка решили быть непреклонными и погрозили Мишке кулаками, мол, и не надейся, бес­полезно, мол… Он же помчался вдруг галопом куда-то в сторону, и мы, довольные, не могли не заметить, что бежит он, огибая нас по окружности, радиус которой чу­точку превышает возможный бросок камня или палки. Вот он обогнул нас, вот бежит по мосту через речку, которая отделяет деревню от леса, вот сидит перед ле­сом, глядит на нас, задирая от радости морду, взлаи­вает.

— Ну и нахал!—восхищенно отмечает мой напар­ник.

— Сукин ты сын, — сказал и я Мишке. Но предательская радостная интонация моей ругани была немедленно обнаружена умной собакой. Мишка поднял улыбающуюся пасть, залился счастливым лаем и вместе с ним исчез в лесу.

Та охота была похожа на сказку. В самом начале ле­са, в первых, что называется, деревьях, Мишка облаял первую белку. Повел он себя при этом до невероятно­сти галантно. После выстрела сел перед ней и терпеливо ждал, когда будет снята шкурка и ему преподнесено за­конное мясо. На нас взглядывал при этом возбужденно­весело и озорно. Потом, не успели пройти и полкиломет­ра по прибрежной, заросшей сосняком кошке, как  Мишка залаял снова, потом еще и еще… Ошалевший приятель мой носился туда и сюда с вытаращенными глазами, с ружьем наперевес и только выдыхал: «Ну и собака! От ты, надо же!» А перед самым озером Чевакиным, где обычно кормятся тетерева и глухари, Мишка запринюхивался к земле, начал ходить по кустам кругами и на­конец, в сотне, метров от нас, затаившихся, дрожащих от азарта, с гулкими частыми хлопками поднялся глу­харь. Мишка бросился за ним. В таких случаях главное: далеко ли птица улетит, сумеет ли собака «усадить» ее на дерево и облаять. Это чудо, конечно, но глухаря мы взяли тоже. Мишка сработал красиво и, как говорится, выложил дичь на блюдечке. Напарник мой целовал его в нос и растроганно причитал:

— Ну, псина, ну, разбойник! Я ж тебя теперь всю жизнь помнить буду.

Мишка держался солидно, но восторги в свой адрес принимал с видимым удовлетворением.

Потом мы, уставшие, сидели на берегу у костра, гля­дели на воду и слушали лес. У того берега озера в высокой прибрежной траве маленьких лахт плескались и ссорились из-за корма утки. Мишка, устроившись у самой воды, прислушивал­ся к их возне и иногда взлаивал для острастки. Кря­канье прекращалось ненадолго, скоро начиналось снова. Мишку это забавляло, и он опять негромко лаял.

Солнце начинало прятаться за высокие раззолоченные березы, что росли на угоре над ручьем. С другой сторо­ны горизонта ранний осенний вечер потихоньку, украд­кой разливал но небу мутноватый фиолет сумерек…

 

— …Мишка-то, слышь, на повети лежал. Ну я к ему, это, с веревкой и ступаюсь.— Илья Лукич поряд­ком уж захмелел, зарумянился и рассказывал теперь с азартом. — А он голову как взнял, да и глянул, Вася, так, не дай Осподи. Ну я назад. «Анисья, говорю, расту- ды-т-твою, или сама иди вешай, или дай хлебнуть для за­дору. Тебе, говорю, надо-то, не мне. Мне-то чего, пусь, мол, и живет, коли желат. Ты же все гундишь, что. ко­рову вонь пугат!» Налила, куды ей деваться, Илья Лукич хохотнул.—А уж хлебнул, тогда дело спорей пошло.

Потом сосед скуксил морщины на щеках и огорченно хлопнул пятерней по колену.

— А вот как глядел, сукин сын, все помнится! Буди

и собака, а тоже видит, что смерть пришла…

— Вот зараза, чуть палец не отгрызла. Дядя Илья, выноси дробовку, счас вмажу ей. Ох, связался я!..

Серега Щеколдин, колхозный тракторист, как пуля выскочил из-под дома и теперь, обматывая палец тряпи­цей, ругался почем зря и проклинал собаку. Пропадала обещанная Илье Лукичем поллитровка.

— Не-е, Серега, стрелять опасно, дом спалишь! А промажешь? Подумал?

— Это я-то промажу? — уязвлялся Серега и кипя­тился еще больше.

— Дак темнота же,— смягчал ситуацию Илья Лукич и предупреждал: — Она тебе тагды неизвестно че­го откусить может. Давай уж, Сергеюшко, подрядись-ко снова. А в холодильнике сам знашь, чего стоит.

Сопротивляться последнему аргументу Серега не в си­лах. Он запахивает старенькую пыльную фуфайку, по­правляет уши поношенной ушанки, которой не жалко, если изгрызет собака, в правую руку берет опять длин­ную лыжную палку, в левую — фонарик и опасливо под­ходит к дыре, ведущей в поддом. Оттуда сразу доносится злобный хрипящий лай, Серега съеживается, как перед броском на амбразуру, и, поправив на боку холщовый мешок, ныряет на четвереньках в дыру. Лай под домом стервенеет.

Илья Лукич стоит у крыльца и удрученно по­ругивается. Напасть какая-то. Егорушкина Венка не могла найти другого места ощениться, как у него под полом, растуды-т ее в хвост. Что, ей своего дома мало? Почему именно его выбрала? Сначала и не заметил, ну бегает собака около дома и бегает, леший бы с ней. По­том уж жена ночью расслышала возню под полом у печ­ки и писк какой-то. Думали, померещилось. А как на­утро нашел под стеной дырку, как сунул туда нос, а от­туда как взвоет. Ужас! Стало ясно: сука гнездо себе сделала. Щенков надо бы как-то вынуть, да как? Самого Егорушку не подключишь, тот на тоне селедку ловит, жена его, Танька, сама собака, каких свет не видывал, знамо дело, послала Илью Лукича, куда он и предполагал. Далеко послала. Он и сам хотел отлынить от этого дела, да Анисья заела: щенки, говорит, всех куриц сожрут. Значит, без яиц теперь жить придется, потом и сам домой не попадешь. Надо, говорит, истребить. Хо­рошо вот Серега за бутылку соблазнился. Только, почесал голову Илья Лукич, за палец он мо­жет и другую востребовать. Не доведи господи, Венка ему еще какое увечье нанесет. Злая, вся в хозяйку, в Таньку.

Из-под дома доносятся беспрерывный лай и угрозы Сереги в адрес Венки. Илья Лукич ежится, пред­ставив сейчас себя на Серегином месте, и в этот момент думает о нем с уважением. «Все же Серега смелый парень, — размышляет он. – Там же смертоубийство сейчас под домом совершается… Это ж надо, на какие геройства может пойти человек за такую малую плату – всего за одну поллитру. Он сам даже за две под дом бы не полез, очень надо терпеть собачьи укусы за понюх табаку. Может Венка в темноте какие-нибудь нужные места ему пооткусывает. Что тогда на это скажет Лизка – Серегина жена?»

Последнюю мысль Илья Лукич прокрутил в голове с выраженной ехидностью. Лизку, эту занозу, крикливую, вздорную бабенку, он откровенно не любил, как и Зосимкину Таньку. «Может, тогда и хорошо будет, коли Венка, осердясь, оттяпнет  важные Серегины места?»

Затем лай переходит в тоск­ливый вой, причем не понятно чей, и, наконец, слышится шебаршение под Сере­гиными коленками. Видимо, тот возвращается. Вот уж видны из-под стены каблуки кирзачей, потом измазан­ный в земле Серегин зад. Илья Лукич помогает ему выкарабкаться из дыры. Вид у тракториста самый что ни есть взъерошенный, возбужденный. Сам он уже вылез, но никак не может вытянуть мешок, потому что в него зубами вцепилась Венка и тянет обратно в под­пол, оскалившись, рычит.

— Вот ты у меня сейчас поскалисся, я тебе поскалюсь! Отдай, зараза! — ра­достно кричит Илья Лукич, помогает Сереге и тычет Венку в морду припасенным поленом. Та наконец отступает и только заходится в лае и вое из дыры.

Илья Лукич и Серега, вооруженные на слу­чай нападения Венки жердьем, бегут с мешком к морю. Серега, запыхавшийся, взъерошенный, на ходу расска­зывает жуткие сцены из только что пережитого («На вторую напрашивается»,—думает Николай Семенович), сообщает, что щенков было пять. Уже у воды он вдруг предлагает:

— А Венка-то в лесу —лучше некуда. Может, себе возьмешь какого, покуда не поздно?

— Да куды мне с им, я ж не охотник,— отмахива­ется Илья Лукич.

Покуда не прибежала Венка, Серега торопливо тянет за палку рыбацкий карбас, который стоит у берега на рейде, подтянув, прыгает туда вместе с мешком и оттал­кивается на глубь веслом. Метрах  в пятнадцати — два­дцати от берега он кидает мешок в воду и плывет об­ратно. Илья Лукич вздыхает облегченно и, за­улыбавшись навстречу трактористу, достает «беломорину», поразмышляв малость, вынимает еще одну, для Сереги.

Потом они сидят на бревнышке у воды, с видом людей, завершивших нелегкую работу, опустив меж коленей руки, покуривают. По кромке берега уже бегает, нервно принюхивается к воде и скулит Венка. Мужики над ней потихоньку и уже отрешенно посмеи­ваются.

Илья Лукич первым замечает белый комочек, который будто бы приближается к берегу, начинает по этому поводу волноваться и показывает Сереге. Тот вгля­дывается и узнает:

— Ну, точно, белый щенок. Самый злой из выводка был. Тоже хотел меня кусить, змей.— Серега привстает с бревна и предлагает:—Может, его камнем огреть, а? Доплывет не то.

Илья Лукич испуганно его останавливает:

— Не-е, Сергеюшко, с Венкой лучше не связывать­ся… Она и тебя и меня тогды…

Белый щенок, видимо, крайне устал и почти уж за­хлебнулся морской водой, маленькая мордочка его едва видна на поверхности. Он тяжело перебирает лапками, соленая вода то и дело перекатывается ему через голо­ву, заливает глаза. Щенок порывисто свистит маленьки­ми ноздрями, с трудом отфыркивается и медленно-мед­ленно все же приближается к берегу. Потом его хва­тает за шиворот мать, поднимает над водой, и он, совсем уж в забытьи, не перестает в воздухе упорно перебирать лапками.

Илья Лукич,  увидев, как Венка затащила щенка обратно к нему под дом, вконец расстроился и снова заприступался к Сереге:

— Может, его еще раз, ето, коли взялся уж…

Тот вытаращил глаза, схватился в неподдельном стра­хе за палец, обмотанный тряпкой:

— Венка теперь ученая, искромсат всего! И бутыл­ки не надо!

Это Николая Семеновича мало-мальски успокоило.

 

…Белый щенок по имени Мишка лежал под полом рядом с матерью и тянул из сосца густое молоко, которое возвращало ему силу. Потом он прильнул к ее теплому животу свое тонкое тельце и, обла­сканный, успокоенный, забылся в глубоком детском сне. Мать подняла над сыном голову и долго вылизывала из его пушистой шерсти остатки соленой воды.

Белый щенок по имени Мишка начинал свою полную запахов и охот­ничьих страстей, радостей и обид, дружбы и драк, ред­ких похвал и нередких пинков, свою недолгую собачью жизнь, исполненную любви и преданности человеку.

 

— …А опосля чего, сам понимаешь, отвел я его на берег, надел на голову петельку. Бьется и бьется, не за­давится никак… Послал сына Веньку за дробовкой и хлопнул заряд в его, чего собака мучится. Не то жалко. А с дру­гого боку, чего тут такого. Собака, она собака и есть. Жись у ей така.

Илья Лукич помолчал, потом встрепенулся: .

— Зато шкура у его, Вася, спасу нету! Как шуба. Анисья на спине носит от радикулиту. Грит, помогат. Нда. Ну ладно, все про ето да про ето. Плесни-ко лучше пивка, Вася, за твой приезд.


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *